В объятиях монстра

Сон не приходил.

Ника лежала в темноте, вслушиваясь в тишину, и тишина давила на уши, как вода на глубине. Она пыталась сосчитать удары сердца, но сердце сбивалось, ускорялось, замирало, и каждый раз, когда оно замирало, ей казалось, что сейчас откроется дверь.

Дверь не открывалась.

Сколько прошло времени? Час? Три? Она потеряла счёт, проваливаясь в забытье и выныривая обратно, каждый раз с одним и тем же ужасом: она всё ещё здесь. Всё ещё привязана. Всё ещё в чужой рубашке, которая пахнет стиральным порошком и чем-то ещё — мужским, резким, чужим.

Когда лампа над головой вспыхнула, Ника зажмурилась. Свет резанул по глазам, по больной голове, по оголённым нервам.

— Подъём.

Она не слышала, как он вошёл. Не слышала шагов, не слышала замков. Просто его голос — низкий, сухой — прозвучал над ухом, и Ника дёрнулась, ударившись локтем о бетон.

Он стоял над ней. В руках — поднос. На подносе — миска с чем-то серым, пахнущим пресной овсянкой, и стакан воды.

— Я развяжу тебя, — сказал он. — Ты поешь. Если попытаешься ударить меня или сбежать — наказание будет жёстким. Ты поняла?

Ника смотрела на его руки. Длинные пальцы, чистые ногти, старый шрам между большим и указательным. Руки, которые связали её. Руки, которые ударили.

— Я поняла, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, как после долгого крика.

— Поняла — что?

Она закрыла глаза. Сглотнула.

— Поняла, хозяин.

Он кивнул. Опустился на корточки, и Ника почувствовала, как его пальцы касаются её запястья — холодные, сухие, уверенные. Узел ослаб. Ткань сползла. Кровь хлынула в онемевшие пальцы тысячей иголок.

Он развязал вторую руку. Потом лодыжки. Ника не двигалась, хотя её мозг кричал: беги, ударь, царапайся. Но она не двигалась, потому что видела его глаза — светлые, прозрачные, без единой эмоции.

Она искала в них хоть что-то — интерес, сомнение, азарт. Ничего. И пустота в его глазах гасила её волю быстрее, чем любой приказ.

— Садись, — сказал он.

Она села. Тело слушалось плохо — мышцы затекли, руки дрожали, голова кружилась. Она оперлась спиной о стену, подтянула колени к груди, прикрылась — инстинктивно, хотя рубашка почти ничего не скрывала.

Он поставил поднос перед ней. Металлический, холодный. Миска с овсянкой, ложка, стакан воды.

— Ешь.

Ника взяла ложку. Рука тряслась так сильно, что каша почти не попадала в рот. Она ела медленно, чувствуя его взгляд на себе. Он стоял в трёх шагах, скрестив руки на груди, и смотрел. Просто смотрел, как она жуёт, как дрожат её пальцы, как каша падает на рубашку.

— Быстрее, — сказал он.

Она попыталась. Проглотила комок, который не прожевала, подавилась, закашлялась. Он не двинулся. Не протянул воды. Ждал, пока она справится сама.

— Сегодня я объясню правила, — сказал он, когда она доела. — Внимательно слушай. За каждое нарушение — наказание. Я не буду предупреждать второй раз.

Он говорил ровно, без интонаций, как зачитывает инструкцию. Ника слушала, и каждое слово врезалось в память, потому что она знала: это не пустые угрозы.

— Правило первое. Ты не кричишь. В этом подвале звукоизоляция, крики бесполезны. Но они раздражают меня. За крик — наказание.

— Правило второе. Ты не спрашиваешь «зачем» и «почему». Ответы ты получишь, когда я решу.

— Правило третье. Ты не пытаешься сбежать. Дверь закрыта на три замка. За дверью — коридор и ещё одна дверь. Даже если ты каким-то чудом выберешься наружу — вокруг лес. Ближайший посёлок в пятнадцати километрах. Ты не успеешь пройти и трёх.

Он замолчал. Посмотрел на неё.

— Ты запомнила?

— Да, — она сглотнула. — Да, хозяин.

— Правило четвёртое. Ты делаешь всё, что я говорю. Без вопросов. Без колебаний. Без задержек. Если я сказал «иди» — ты идёшь. Если я сказал «раздевайся» — ты раздеваешься. Если я сказал «молчи» — ты молчишь, даже если я делаю тебе больно.

Она смотрела на него. В глазах защипало, но она не заплакала. Не сейчас.

— Правило пятое, — он сделал паузу, — ты обращаешься ко мне только «хозяин». Никаких «ты», никаких «вы», никаких имён. Ты поняла?

— Да, хозяин.

— Хорошо.

Он подошёл ближе. Опустился на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. Ника вжалась спиной в стену, но отступать было некуда. Он протянул руку и взял её за подбородок. Грубо сжав, заставил смотреть в глаза.

— Теперь самое главное, — сказал он тихо. — Твоё тело больше не принадлежит тебе. Оно моё. Я буду делать с ним что захочу. Когда захочу. Как захочу. Ты не имеешь права отказывать. Ты не имеешь права просить остановиться. Ты не имеешь права закрывать глаза. Ты поняла?

Она смотрела в его прозрачные глаза и не могла вымолвить ни слова. Подбородок горел от его пальцев. Дыхание сбилось.

— Я спросил, — его пальцы сжались сильнее. — Ты поняла?

— Да, — выдавила она. — Да, хозяин.

Он отпустил её. Выпрямился. Посмотрел сверху вниз, и в его взгляде не было ничего — ни злости, ни удовольствия, ни жалости. Пустота.

— Раздевайся, — сказал он.

Ника не пошевелилась. Секунду. Может, две. Мозг отказывался обрабатывать команду, тело не слушалось, в голове билась одна мысль: нет, нет, нет, только не это.

Он ждал. Пять секунд. Десять.

— Я сказал — раздевайся.

Её пальцы потянулись к пуговицам. Они не слушались — дрожали, скользили, не могли ухватить. Она расстегнула первую. Вторую. Рубашка распахнулась, открывая грудь, живот, бёдра. Она сидела перед ним на бетонном полу, в одной распахнутой рубашке, и не могла поднять глаза.

— Сними, — сказал он.

Она стянула рубашку с плеч. Ткань упала на пол. Она осталась полностью обнажённой, прижав колени к груди, обхватив себя руками.

— Убери руки.

Она не убрала.

Он шагнул к ней, наклонился, схватил её за запястья и развёл в стороны. Сильно. Так, что она опрокинулась на спину, и теперь лежала перед ним, раскинутая, открытая, беззащитная.

Он смотрел. Медленно, изучающе, как смотрят на вещь, которую собираются купить. Взгляд скользил по лицу, шее, груди, животу, ниже. Она зажмурилась, не выдерживая.

— Открой глаза, — сказал он.

Она не открыла.

— Последний раз говорю. Открой глаза.

Она открыла. В них стояли слёзы, но она смотрела. Смотрела, как он рассматривает её, как его взгляд задерживается на шраме на рёбрах — старом, белом следе от аварии, в которой погибли родители.

Он коснулся шрама. Пальцем, медленно, провёл по рубцу. Ника вздрогнула, но не отстранилась. Не могла.

— Это что? — спросил он.

— Авария, — прошептала она. — Давно.

— Больно?

— Нет. Уже нет.

Он убрал руку. Выпрямился. Смотрел на неё сверху вниз — голую, дрожащую, распластанную на бетоне.

— Одевайся — сказал он.

Ника не поверила. Думала ослышалась. Он уже повернулся к двери.

— Сегодня я просто смотрел — бросил через плечо — Завтра начну использовать.

Он вышел. Замки щёлкнули.

Ника лежала на бетонном полу, голая, с разведёнными руками, и смотрела в лампу под ржавым абажуром. Слёзы текли по вискам в волосы. Она не вытирала их. Не могла пошевелиться.

«Завтра начну использовать».

Она не знала, что это значит. И понимала, что спрашивать нельзя.

Правило второе.